I игра бутилочка грай і знакомься

Book: Академия магии. Тайны подземелий

Знакомься, Октябрь, это наш Валера. Редкостный разгильдяй, но если работает, то с полной отдачей. .. В центре стола явилась плечистая бутылка жёлтого стекла с круглой .. Но, я не люблю играть втёмную, что вы сделали с парнем, .. Который не боится ни чёрта, ни вороньего грая?. Видишь ли, когда князь затеял игру с «кротом», мы не ожидали такой реакции. . в полет, ловко поймал падающую бутылочку, и бешено глянул на Т'мора. Знакомься, это Уголек. — Т'мор пощекотал горлышко своего подросшего . стук копыт хауков, да редкий вороний грай нарушали это безмолвие. Бутылочка - Бесплатный сервис онлайн флирта и чата, поиска новых знакомств и общения. Легко ищи новых друзей для общения! Все игроки.

Здание нашего офиса с зеркальными фасадами, в зеркале которых отражается восходящее солнце, парковка забита дорогими авто. Оля сразу же вошла в кабинет. По сдерживай их еще минут десять, без кофе и нормального макияжа, я к ним не пойду.

Дверь за Ольгой закрылась, и я услышала голоса. Вы можете пока написать расписки, и объяснения. Карандаш для губ, помаду цвета "шел", расческой по волосам, спрей для мгновенного придания волосам блеска, распылить, еще раз расчесаться, заколоть волосы в замысловатый пучок, высоко подняв на затылке.

Выпустить пару прядей на лоб, щеткой по пиджаку, убрать несуществующие пылинки, убрать косметичку, сесть в кресло, вдох-выдох, вдох. Не люблю заставлять людей ждать.

Начать кнопку на селекторе. Начался процесс, сегодня все должно пройти гладко, судья, прокурор и я, мы все профессионалы, знаем друг друга достаточно давно. Уважаемые участники процесса, я представляю интересы. Прошу Вас Наталья Валерьевна.

Надо бы в отпуск. Истец и я, как представитель стороны истца, на исковых требованиях настаиваем в полном объеме. Нами представлены неоспоримые доказательства.

Ответчик как всегда - нет. Вернувшись в офис перекинуться парой слов с начальством. Еще одно блестяще выигранное дело! Нелегкий путь ты выбрала. Сжав гудящую голову руками, потерла виски. Да, Таха, пора в отпуск. Слишком большой груз ответственности. Мелодичная трель телефонного звонка. Вечер навалился темным удушливым плащом, редкие звезды, небо низкое, по-весеннему тяжелое.

Музыка в машине успокаивала. Чуть приоткрыв окно, закурила. Нет, мы не перестали любить, просто бешенная и яркая любовь переросла в верность, нежность, заботу и взаимопонимание. Нам даже не обязательно разговаривать. Я знаю, что скажет он, он знает, что скажу. И не надо нам романтических вечеров, вот так. Или, он - Секс? Он - я первый в душ. Поверьте, мы очень мало времени проводим вместе, нам вместе не скучно, просто нет сумасшедшей любви.

Есть семья, в которой не скажут, если случиться несчастье, "это все из-за тебя! Лежа на простынях цвета спелой вишни, заласканная и умиротворенная рассеяно гладила ладошкой по плоскому животу мужа и думала, как сильно хочется спать, но спать без снов.

Чтобы не снился этот Мрачный мир, эти глупости про драконов, дроу, и Ледяные утесы, на которые, конечно, если сны продолжатся, мне придется карабкаться. Чего я так боюсь? А потом давай спать. Денис сидел за компьютером. Подошла к огромному зеркалу, размотала полотенце, бросила его на диван и стала расчесывать волосы.

Денис подошел сзади и обнял. Его глаза вспыхивали искрами пожара. А тонкая алая косичка упала на мое плечо. Не отрывая глаз от взгляда дракона, я подняла руку и потрогала алую косу. Дыхание замерло где-то в груди. Это не может быть реальностью. Резко оттолкнув руки, обнимавшие меня, я бросилась вон из зала. Твой муж, ну, по крайней мере, последние 15 лет был им, Наташа, открой пожалуйста.

В коридоре стоял Денис. Мой Денис, обычный, не это чудовище из снов. Открывай дверь, второй час ночи, пора спать. И ничего не бойся. Я всегда с тобой, я люблю тебя, моя радость. Стою, перед зеркалом, в дорожной одежде, ну, по крайней мере, в брюках, куртке и плаще. На ногах высокие, удобные сапоги до колен. Мех, серебристый, короткий, которым подбит плащ, ласкает шею и руки. Волосы заплетены в две косы, которые короной уложены на голове.

Малика протягивает мне перевязь, ножны, в них покоятся два кривых коротких меча. Это Ваши, их забрали из сокровищницы. Думаю, Вы быстро вспомните, как ими владеть.

Песочный дом

Я даже обычным ножом режусь постоянно. У нас дома все ножи тупые. Максимум что я могу сделать ножом, это отрезать кусок колбасы, или хлеба, сыр уже не осилю. Но, это же сон. Беру в руки перевязь. Вытаскиваю один их мечей, если бы я была ценителем, наверно рухнула бы в обморок, по лезвию пробегают голубые искры, рукоятка плотно ложиться в ладонь.

Меч легкий и теплый. Палец болит, странно, так бывает во сне? Говорят же что во сне не бывает больно, не чувствуешь вкусов. Иди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю, что. Пять минут напутственных речей, моя опущенная головка. И на всякий случай прощай. Из Ледяных утесов, еще ни кто не возвращался. Когда прилетит зимородок с сообщением о твоей смерти, можно я заберу себе твои покои? Они мне нравятся. И еще береги себя!

Предупреждаю, на дверях охранные печати, тронешь. Думаю, мы будем прекрасной парой, после того, как ты перебесишься. Я сделала для тебя, все, что было в моих силах. Береги себя, возлюбленная дочь.

И Вы берегите себя. Хотя этим, до моих настоящих родителей как до Китая раком. Как пешком до Луны, тьфу ты, Алены. И да поможет тебе Всевидящая и ее дети. Не печальтесь, я вернусь, обещаю.

Я вернусь Королевой Драконов. Вроде нормальный парень, надо было поближе познакомиться, Матушка от удивления даже перестала наигранно рыдать, а отец обнял меня и прошептал. К лошадям я была готова.

Ты там перегрелось под светом Алены что ли? Но ударить в грязь лицом в прямом и переносном смысле не хотелось, поэтому уверенно ставлю ногу в стремя и не особо грациозно, но уж как получилось, вскарабкиваюсь на животное. А что, удобно, мягко, кошка начала медленно шагать в сторону каменных ворот, сейчас распахнутых настежь. Под ногами чувствую, как перекатываются мышцы под короткой шерстью, не качает, удобно, правда высоко, но привыкну.

Малика и сопровождающие вскакивают на своих кошек, и мы все быстрее скачем? Только узкая полоска каменного моста над обрывом. По этому мосту рядом двое не пройдут, только один, кошка уверенно бежит по узкой нитке, висящей над пропастью, а я сижу, зажмурившись и вцепившись в поводья.

С детства боюсь высоты. Пятый час кошки в строго определенном порядке спускаются по тропе вниз, неторопливо, перепрыгивая с уступа на уступ, если честно, я уже устала бояться, ветер свистит в ушах, шкура у кошки теплая, пальцы, даже через меховые перчатки чувствуют жар ее тела.

Перепрыгнув на достаточно просторный уступ. Кошка прошлась по нему, и легла на передние лапы, не удерживаемая ее мышцами я скатилась со спины животного и кубарем полетела в снег.

Кошка встала, фыркнула и стала умываться лапой. Видимо в нос снег попал, а она ничего, прикольная. Четыре кошки прыгнули следом за моей на уступ. Мужчины стали доставать из мешков камни и складывать их горкой. Кресалом парнишка стукнул о камни, и они загорелись ровным голубоватым огнем. Надо у Малики узнать. Малика доставала из мешков хлеб и бутыль с водой, надо попробовать поесть их еду, не могу я чужих мужиков целовать.

Один из мужчин сопровождения подошел и встал передо мной на одно колено. И встаньте, не надо каждый раз падать на колени. Не игрушка, я - воин! Отличный шпион и убийца. Я буду есть обычную еду, вместе с Вами. Синий костерок потрескивал голубоватыми искрами, я грела руки над ним, чудесно, прямо шашлыки на природе. Ничего, что вокруг скалы и лед, снег хрустел под ногами, пронзительное черное небо, россыпи ярких звезд, и величественная Алена в самом зените, в высшей точке.

Еще часов 5 и надо будет искать пещеру. Между переходами, спать придется по очереди. Вы когда - нибудь были на улице днем? Кошки прыгали с места на место, их гибкие силуэты как будто растворялись в темноте ночи, освещенной мягким светом Алены. За все время я не видела ни птицы, ни какой-либо другой живности, звуков тоже не было, только нескончаемый ветер в лицо и мелкие, больно жалящие снежинки.

Внезапно, ветер донес запах дыма. Кошка Олафа перепрыгнула на уступ и замерла. Наши кошки замерли синхронно. Олаф переглянулся с Саем, молчаливый диалог.

Сай кивнул, Олаф шепнул что - то животному, его кошка, прижав тело к снежному настилу и уткнувшись мордой в снег поползла к краю обрыва, обползая камни, торчащие из снега, как кривые зубы доисторических динозавров. Олаф нагнувшись и обняв гибкое тело руками, практически слился с ездовым животным.

Очень быстро они скрылись из виду. Я посмотрела на Сая. Парнишка приложил палец к губам и тоже практически лег на спину его животного, Малика и Кайли повторили маневры Сая. Медленно наши кошки ползли к стене, сбившись в кучку.

Сай спрыгнул на снег, который даже не скрипнул под его ногами, он что? Через полчаса, когда Алена почти достигла горизонта, и небо на востоке начало светлеть, загораясь сначала синим, а затем кроваво алым, Олаф вернулся.

Его кошка огромными скачками запрыгнула на оставленный нами утес. Убежища разрушены, нам не спрятаться от небесного огня. Как это непечально, но мы обречены. Если только Вуранны, да и то, они уже дано попрятались по норам.

Я спрыгнула с кошки, к чести сказать, у меня получилось на много лучше чем раньше. Что там мне говорили? Я обладаю кучей даров, прямо и некромант, и метаморфоз и душа и еще чего-то там. И я как бы там не звучало глупо, но я то сплю, и это мой сон, я могу делать в нем все что хочу. Олаф уставился на меня с нескрываемым скептицизмом. Пять кошек сбились в плотный круг, хвосты мечутся из стороны в сторону, шипение из глоток, шерсть дыбом.

Трюмо помнило ее юную гадальную, в Крещенье зажженную свечу, когда она, сидя у зеркала с подвыпившими, захмелевшими от дешевого портвейна подружками, вдруг страшно завизжала: Трюмо еще помнило маму. Старуха-мать еще жива была там, на Амуре; еще теплила в себе жалкую жизнь, как выгоревшую до комля фитиля, нежную, коричневую церковную свечу. Елена редко ей писала. А потом и писать перестала. Она стала совсем железной.

Она глядела на огромный книжный шкаф, под завязку забитый книгами, что она настрочила за всю жизнь, и десятки корешков пестрели ее, только ее, одним ее именем, - и сначала гордая радость распирала ее изнутри: Елена очень любила себя и любила деньги.

Она любила хорошо жить. Она пыталась верить в то, что она счастлива и знаменита. Она жила одна, и она вставала в пять утра, и заваривала себе любимый кофе, и садилась к столу, и писала полдня, до изнеможения; а потом занималась собой, только собой, ходила на шейпинг, ходила в бассейн, ходила на фитнес, ходила на ипподром и скакала на лошади, делала подтяжки лица, вживляла себе в щеки, от морщин, золотые нити, - время катило мимо в железной колеснице, а она хотела навсегда остаться молодой и прекрасной!

К своему шестьдесят второму дню рожденья она закончила свою сотую книжку. Еще в Сорбонне Прасковья превосходно, удачно вырулила замуж за преуспевающего французика, парижанина, с четырехкомнатной уютнейшей квартиркой аж на самих Елисейских Полях. Закончила сотый романчик… и хочу развеяться! Я соскучилась по Парижу. Я — в Париж хочу! Прасковья с муженьком к приезду Елены соорудили русский стол: Елена, усаживаясь за стол, поморщилась: Или — форель запекли в духовке!

И я соскучилась по сыру, по моему любимому французскому сыру! Ничего, мамочка, лепетала Прасковья, мы исправимся, мы завтра же, нет, сегодня же смотаемся в хороший рыбный магазин, тут рядом, на Елисейских, да, форель, конечно, и я вырезку возьму, и мы зажарим тебе мясо… на вертеле… в камине… нет, лучше на каминной решетке, так вкуснее… Но порезала все же три сорта сыра, послушно вытащив из холодильника, - камамбер, с плесенью, потом какой-то живописный, с прожилками ореховой сладкой пасты, и — козий, с синим налетом, дико пахнущий шерстью и козьим молоком.

И выставила на стол четыре бутылки разных местных вин: У нее юбка поползла вверх, оголилась нога, стройное, как у девки с Пляс Пигаль, бедро было все на виду, перед острыми птичьими глазами крючконосого мужчинки, но Елена не поправила юбку. Крючконосый зять все косился вниз и неслышно втягивал слюни. О, Париж, мой любимый Париж.

О, неужели это я… это я, девчонка с Амура, таежная девчонка-оторва, сучка такая, неужели это я пропахала собой полжизни и полстраны, и я долетела до тебя, я дожила до тебя?! Каждый раз, бродя по тебе, мой Париж, я это не могу осознать. Да и не надо ничего сознавать. Надо просто гулять по тебе; дышать.

Я пролетела, матушка-гусыня, много земель. И много гусаков топтали. И много охотников, из винтовки да из ружья, пьяные и непотребные, зоркие и трезвые, как стеклышко, стреляли в меня — а палили в белый свет, как в копеечку. А я вот она! Простор такой, неохватный, пьянящий, железный-стальной, косматый-седой, конским железным гребнем прочесала… Подо мной, под брюхом моим белым, пуховым, под лапками красными, прижатыми к брюху в полете, легли все таежные рыжие чащобы.

Все темные, угольные, все снеговые, метельные хребты. Перевитые синие жилы всех рек. Черные ледяные рты и белые детские ладони озер. Города, города и туманы, и каменные башни, и людские лица на лестницах, на этажах, на царских площадях и в нищих переулках.

И ни один город не сравнится с тобой, Париж, ибо ты — лучший город мой и лучший мужчина. Да, да, ты лучший мой мужчина! Со многими мужчинами спала я, и много мужчин домогались. Все они — гиль и шваль по сравненью с тобой! Ты, Париж… о… когда я иду по тебе, по твоим мостовым, задираю голову и гляжу в глаза твои — в горящие в ночи окна твои, меня охватывает дрожь. Ни одно объятье… клянусь тебе, ни одно объятье ни одного вонючего мужика не встанет рядом с объятьем душистого, пахнущего кофе и сладким столовым вином, легкого, безумного ветра твоего… Целуй меня, парижский ветер.

Целуй, пока я иду по Пляс де ла Конкорд; по улице Риволи; пока я глажу копыто золото коня, а в золотом седле сидит золотая Жанна, и золотое копье в ее руке, и глядит она вдаль, на тебя, тебе в лицо, Париж. Пока я сижу в саду Тюильри, а может, в Люксембургском саду, и кормлю голубей, их тут так много, и они такие жадные, прожорливые, и дети так веселятся, а у меня в коляске — одна девчурка, на скамейке прижалась к боку другая, а я так хорошо выгляжу, никто не даст мне моих лет, какая ж я, к чертям, бабушка, я выгляжу будто их мама, и подходит к скамейке мужчина, слегка приподнимает шляпу, пристально глядит на меня: Разрешите посидеть рядом с мадам?.

Я понимаю не все и не. Хотя уже кое-что лопочу по-французски. Господин в шляпе садится. Ему лет тридцать, определяю на глаз. Эх, мужчинка, франтоват ты и хорош собой; но ведь ты не Париж! Париж — вот лучший любовник мой! Я с Парижем останусь. Я ему, а не тебе, франт прохожий, подставлю без единой морщинки, гладкое, счастливое лицо. Вынь, дура, из сумочки зеркальце, из косметички, и туда загляни. Ты все врешь.

Это только ты не видишь свои морщины. Эти гусиные лапки в углах огромных, болотно-водяных, речных заводей-глаз. В углах зло-насмешливых губ.

Под кудерьками на лбу. Париж их хорошо видит. Не води его за нос. А я ему дам книжки свои почитать! Я ведь в России знаменитость! Не ври себе, сказано. Ты просто зарабатываешь деньги. Поломойка трудится, возит грязной мокрой тряпкой по кафелю; трудишься и. Уж лучше бы кафель ты мыла в парижских сортирах! Оно было б честнее. Если хорошо пахать, и тыщу можно накатать. Бедные женщинки в гулком метро. Они живут бедно и скудно, и им охота, мотаясь в унылой дороге, почитать про красивую жизнь.

А из метро на солнышко выпрыгнув, книжонку твою в чугунную урну выкидывают. Я им… бедные душонки… лечу! Ты их не лечишь, и ты не доктор. Ты даешь им свежий, зажаренный хлеб! Они покупают за грош и кусают, голодные… а внутри, под корочкой, — дрянь, опилки… Но… может, Парижу понравится! Нужны Парижу книжки твои, как в Петровке варежки. А он меня, Париж мой, сегодня пригласил танцевать!

Господи, куда еще танцевать?! А на мост Искусств. Там, говорят, танцуют по вечерам, и даже всю ночь напролет. А танго, танго танцуют, сейчас в Европе жутко популярно аргентинское танго! А еще — сальса. А еще — самба и румба! А еще… Но ты же не умеешь танцевать! Я скачу на лошади. Я довожу себя до седьмого пота на тренажерах. И чтобы я не умела танцевать?!

Да танец — это та же любовь, только не в постели, а на танцполе! Елена шла по любимым, знакомым с детства по книгам старым улицам, глубоко вдыхала парижский воздух — аромат кофеен, смешанный с бензинными выхлопами и речным ветром; вот вышла, стуча каблучками, на набережную Сены, и темный мрачный Лувр остался за ее спиной.

Она всегда, и в юности, и теперь, ходила на каблуках. Женщина без каблуков становится просто бабой, говаривала. Неужели мне уже шестьдесят два, спрашивала она себя, это ж черт знает что такое! Чтобы полюбоваться собой, неувядаемой, она остановилась у моста Александра Третьего, и опять вынула из крокодильей сумочки заветное зеркальце.

Что это я как у Пушкина, свет мой зеркальце, скажи, - хохотнула она про себя, она еще могла смеяться над собой, и это было charmant. Нет, матушка, ты не фотоаппарат. И блиц не вспыхнет во второй. Но на сетчатке отпечаталось живой молнией: Подглядывал, как она смотрится в зеркало. А потом — отшатнулся. Смуглого прохожего и след простыл.

Так она всегда здоровалась с медными громадными конями, вздыбленными у перил моста Александра Третьего, русского Царя. Париж знал толк в лошадях. И она тоже знала толк в лошадях. Вспомнила, как однажды, в Камарге, они с Прасковьей гнали по горам наперегонки, Прасковья на гнедой кобыле, она на белом ахалтекинском жеребце.

Целуй и Знакомься - НЮША опускаеть FOROVER и БЕЗДУШИ #4

Она первая прискакала к финишу — намеченному ими обеими абрикосовому корявому дереву, сплошь покрытому лиловыми цветами. Стоял март, Нижний еще был весь по уши завален снегом, а в Камарге все цвело. Прасковья плакала от обиды. Чтобы помириться, Елена затащила дочь в кондитерскую и досыта накормила пирожными с абрикосовым джемом. Прасковья сделала круглые глаза: Через пять минут они уже обсуждали двух любовников Прасковьи: Оба бывали в Париже наездами. Вечером Жюля, Прасковью, Елену и девочек пригласили отметить новоселье друга Жюля, молодого владельца трех модных лавочек в районе улицы Сент-Оноре.

Гостей встретили в заросшем виноградными лозами, тенистом дворике — таком наивно-захолустном, странно-провинциальном в блестящем фешенебельном Париже. Стол был накрыт под полосатым тентом. Солнце катилось на закат. Елена с удовольствием поглощала фрукты, горками наваленные в вазах и на подносах, не чинясь, пила вино, смело пробовала разные вина: Французы сходят с ума от вина и сыра, подумала Елена, уписывая за обе щеки вонючий, как портянка, камамбер. Хозяин поставил перед ней, именно перед ней круглое, как колесо, глиняное блюдо с жарким.

Густой, клубами, пар поднимался от громадного куска мяса, покрытого коричнево-красной, янтарной корочкой. А тут еще новый знакомец подозрительно засопел, словно принюхиваясь… Тимм покосился на существо, из-за которого ему приходится менять жилье.

Бедняга даже представить себе не мог, сколько раз ему придется это делать, благодаря Горесу. Гор мысленно рассматривал своего нового знакомого и то, что он видел, будило в нем извечное любопытство кошачьих. Аура, или как предпочитали говорить его соплеменники: У Гора создалось впечатление, что кто-то, когда-то хорошо поработал над его маскировкой. Тимм скривился, но все же решил ответить на вопрос. А родители… Не знаю, но надеюсь, что где бы они ни были, им хуже чем.

Внезапно Горес нахмурился, в очередной раз принюхался и настороженно замер, вглядываясь в серую хмарь за разбитым окном. Прислушался к чему-то и, одним неуловимым движением, переместился в тень старой кирпичной кладки. Судя по тому, что я сегодня видел на вашей свалке, это вряд ли молочники. А мне нужно еще хотя бы две минуты, что бы вытащить нас отсюда!

Вокруг царила полная тишина, только скрип щебня под ногам Гореса… Стоп, но Горес же не шевелится! Вот он застыл у входа на лестницу, и когда успел? Уже четко различимые шаги двух или трех человек спускавшихся в подвал по единственной уцелевшей лестнице, внезапно смолкли, что-то грохнулось и в помещение вкатилось хрипящее тело одного из визитеров.

Секунда, и тот, что бежал вторым, мягко оседает на земляной пол, со сломанными шейными позвонками. А вот предводитель, ничего не замечая, рвется к Тимму. Парень напрягся, вытащил из-за голенища нож и потихоньку двинулся влево, поближе к костру.

Горес с любопытством глянул на изготовившегося к бою паренька и, одобрительно кивнув, нырнул в проем ведущий к лестнице… так и незамеченный предводителем головного дозора резчиков. Мы тебя не больно зарежем. Резчик оглянулся, словно призывая своего товарища посмеяться шутке вместе с ним, но… Мгновения, на которое он впал в ступор от вида своего мертвого подельника, Тимму хватило, что бы победить.

Почуявший движение паренька, бандит повернулся к нему лицом, но в тот же момент, нога Тимма ударила прямо в центр почти погасшего костра, и выбитая из него горящая головня, в облаке искр, с шипением вонзилась в изумленный левый глаз налетчика.

Бешеный вопль перекрыл даже грохот грома, но оборвался с ударом ножа под кадык. Хрипя и булькая, резчик рухнул, заливая костер собственной кровью. Тело несколько раз конвульсивно дернулось, и застыло. Тимм, стоя над своим противником, не отрываясь смотрел на красный ручеек, стекающий в угли костра, и тут же вздымающийся к потолку отвратительно пахнущим дымом. Разум паренька решительно отказывался принимать тот факт, что это он только что превратил, пусть злобного, но живого человека, в сломанную куклу.

До сегодняшнего дня, Тимму лишь дважды пришлось лишать человека жизни, но ни разу еще он не оказывался со своей жертвой лицом к лицу. Вернувшийся с улицы Горес, глянул на своего подопечного и, понимающе покачав головой, отвесил Тимму звонкую пощечину.

Тот покачнулся и, почти осмысленно захлопал глазами. Где-то вдалеке послышался топот ног, размеренно шагающих по изъеденным остаткам асфальта, и тихое сопение вентиляционных блоков. За разведчиками шли основные, тяжело вооруженные силы. Тимм вздрогнул, приходя в себя, и начал оглядываться в поисках путей отхода.

Ему совсем не улыбалось попасть под зачистку. Улица, конечно, хреновое место жительства, но карантинный лагерь резчиков, куда они сволакивали всех более или менее здоровых пленных, это верная смерть.

Тимм дернул Гореса за полу плаща и, приложив палец к губам, махнул рукой в дальний угол комнаты. Тот моментально понял чего от него хотят, и двинулся следом за проводником. Да так, что ни одна половица не скрипнула. Тимм еще удивился этой странности, как-никак в его новом приятеле было не меньше двух метров роста, да и комплекция соответствовала. В тот момент, когда человек пытался прикинуть примерный вес Гореса, его вычисления были грубо прерваны свистящим шелестом игломета.

Второй выход из полуподвала, который Тимм с такой тщательностью подготовил на случай бегства, был заблокирован одним из напавших на район резчиков. Парень одним стремительным движением захлопнул дверь прямо перед носом Гореса, и рыбкой нырнул под очередной, почти бесшумный выстрел. Когда он успел выхватить свой нож, Тимм и сам не понял. Тело бойца откинулось назад и рухнуло на обломки кирпича, но даже сейчас его противник не выпустил рукоять, и увлекаемый весом резчика, грохнулся сверху.

Тимм посмотрел в стекленеющие глаза противника, еле видимые под затемненным забралом шлема, судорожно втянул носом донесшийся запах свежей убоины. Покачиваясь, парень поднялся на ноги, и виновато улыбнулся только что выбравшемуся из черного хода, Горесу. В глазах Тимма все поплыло, и не удержавшись на ногах, он рухнул на землю. Тот судорожно дернулся и открыл.

Мутный взгляд устремился куда-то в низкое черное небо, и из глотки Тимма вырвался тихий полустон-полувздох. Горес подхватил мальчишку на руки, недовольно фыркнул и, прочертив острыми когтями вертикальную прямую перед собой, нырнул в послушно открывшийся портал.

Тимм открыл глаза и увидел над собой нежно-кремовый потолок и яркие шары светильников. Куда и как его занесло, парень не помнил начисто. Но то, что он, сроду не видел таких чистых потолков, а уж работающих люстр и подавно, факт. Уличные фонари не в счет. Тимм попытался сесть, но у него ничего не получилось.

Он оказался намертво пристегнут ремнями к кровати. Тогда он решил хотя бы осмотреться, и принялся крутить головой. Комната с зашторенным окном и единственной дверью, в которой его так невежливо оберегали от падений с кровати во сне, не отличалась особо крупными размерами, а учитывая, что в ней было к тому же полно непонятной аппаратуры, она казалась еще меньше. Какого хрена ты поперся в эту чертову дыру, в одиночку?! Тирел всю столицу на уши поднял!

Как же, любимый дядюшка пропал! Наверное, его украли… А может, съели?! Дверь в комнате Тимма скрипнула, и на пороге показалась высокая, изящная светловолосая женщина с серыми как пасмурное небо глазами, одетая в ослепительно белый короткий халат, открывавший сногсшибательный вид на стройные загорелые ноги. Рассмотрев что-то, понятное ей одной, Кира нахмурилась.

Ты фыркнула, но руку не сбросила. Даже я не смог бы провернуть такого фокуса, находясь без сознания! И вообще, если не нравится, нечего носить такие короткие халаты! Кира как стояла, так и села. Хорошо еще, что стремительный рисс успел подкатить небольшое кресло, до этого прятавшееся где-то за аппаратурой. Тимм и Горес не мешали. Наконец Кира приняла какое-то решение и, улыбнувшись, протянула руку к изголовью кровати пациента.

Щелкнули фиксаторы, и Тимм почувствовал, как сползли с рук и ног удерживавшие их ремни. А девушка подала ему руку. Брови Гореса сложились домиком от удивления. А девица только задорно кивнула. Ладошка у доктора оказалась теплая, а рукопожатие неожиданно сильным. Я сейчас перенастрою оборудование, подключу пару-тройку датчиков, и уйду.

А Горес пусть отдувается, и объясняет тебе, что случилось, и как ты здесь оказался. Вы случаем не родственники, ребята? Он тебя вытащил незнамо откуда, пусть он и отвечает. В конце концов, такой интересный для науки случай, я просто не могу упустить.

Иначе сама себя ночью загрызу. Действительно, ну девушка, ну красивая… очень красивая… Блин, он, что симпатичных девчонок не видел?! С чего его так несет-то, а? Нет, то есть, понятно, что в Городе, таких чистеньких барышень днем с огнем не сыщешь… но… в общем, странно все.

Видишь ли, здесь все просто… и сложно. Человек, потерявший сознание, в момент перехода из одного мира в другой, впадает в состояние близкое к коме, и клетки его мозга постепенно погибают. Либо он умирает сразу, и растворяется в субреальности, через которую проложен переход.

Book: В бою обретёшь ты право своё

Третьего для местных технологий не дано. И для моих… сородичей, произошедшее с тобой, отнюдь не чудо. Но об этом, местным лучше не сообщать. Кроме Киры конечно… Но она и так в курсе. Провалялся два дня, выпрыгнул из комы. Причем на удивление местных, само собой. А судя по твоим пылким взглядам, от которых на Кире чуть одежда не начала дымиться, так еще и рефлексы начали брать.

Основные, я имею в виду. Так что, смирись с этим званием. И кстати, только его неадекватное поведение, заставило заинтересовавшихся медиков, оставить его в живых. Воздействует на центр наслаждения в мозге. Тридцать секунд адского блаженства, и ты труп, с охрененной улыбкой на губах. Было видно, что такой конец вызывает у него отвращение. Наши лекари в человеках не разбираются.

То есть разбираются, но в режиме: А ты был без сознания.